Раздел "Блоги" доступен только зарегистрированным членам клуба "Избранное".

Ричард Харрис: «Мы совершенно незначимые люди»

1166
Ричард Харрис: «Мы совершенно незначимые люди»

Ричард Харрис (1930 — 2002) — ирландский актёр, музыкант, режиссёр и писатель. Обладатель призов Каннского кинофестиваля, ММКФ, лауреат премий «Грэмми» и «Золотой глобус». На «Избранном» — фрагмент его интервью журналу «Искусство кино», опубликованному в 1998 году.

...Успех моей жизни неожидан и случаен. У меня трое детей и внучка. Они все счастливы — вот это настоящий успех. Я могу их поддерживать финансово, если что-то происходит, могу им помочь. Они самое главное в моей жизни. Вот это настоящий успех, а не какой-то там «Оскар» долбаный! И я буду работать, пока мне будут предлагать интересные роли. Это замечательно — жизнь актера без нервных перегрузок. А если никогда больше не предложат роли, для меня это не будет трагедией. В моем первом большом голливудском фильме в 1960 году моя фамилия в титрах набрана таким же шрифтом, как и фамилия Марлона Брандо. Я был всего лишь начинающий актер, а он тогда уже был суперсуперзвездой. И он себя очень заносчиво вел. Для меня, казалось бы, такая грандиозная возможность — сняться вместе с ним, погреться в лучах его славы. Но он очень плохо относился к людям, унижал всех. А я не позволяю, чтобы со мной плохо обращались. Даже когда был ребенком, не позволял. Если мне кто-то не нравится, отношения заканчиваются. Я просто не разговариваю с тем, кто ведет себя несоответственно, вычеркиваю из памяти. Брандо был груб не ко мне одному. Все время повторял: «Я Марлон Брандо. Я великий. Я что хочу, то и делаю. И мне плевать на всех, плевать, кто ты». И никто никогда в жизни не крикнул ему: «Нет!» И не поставил его на место. А я сказал: «Нет. Со мной это не пройдет. Я этого не позволю». И когда он в очередной раз начал изголяться на площадке перед всей съемочной группой, я сказал ему: «Пошел ты! Ты не такой великий, ты не такой особенный — ты просто говно. Ты самоутверждаешься за счет других. Не смей оскорблять людей!» Просто при всех. Почему? Он заслужил это. Я был единственным, кто решился и послал его. Брандо ужасно обиделся и ушел с площадки. МGM остановил съемки. Больше недели фильм стоял. Я вернулся в маленький дом, который снимал в Голливуде. А у нас был двухлетний сын и жена на шестом месяце беременности. Денег нет. Она посмотрела на меня и сказала: «Что же ты натворил? Из-за тебя остановили съемки. Брандо отказывается работать с тобой. Это конец твоей карьере. Брандо суперзвезда, а кто ты такой? Тебя никто не знает. Тебе никогда в жизни больше не работать в кино. Они тебя зароют. Навсегда». Я взял ее за руку и сказал: «Элизабет, никакие деньги в мире не купят мою честь. Или мое достоинство. Может быть, моя карьера в кино закончилась. Но ты не волнуйся. У нас маленькие дети — если ты об этом беспокоишься, я позабочусь о тебе и о них. Сяду в такси водителем или буду молоко развозить. Но работу найду. Я тебя не оставлю без денег и поддержки. Но карьера не может быть важнее чести. И ты должна это понять, если ты моя жена». Через шесть дней меня вызвали к главе МGM. Это был Джо Вогел. Я думал, что меня уволят. Пришел в его офис, сел перед ним. У него была большая сигара, он посмотрел на меня и сказал: «Какой ты, оказывается, задиристый парень». Я ответил: «Да. Такой уж я». Он продолжил: «Ты знаешь, когда ты сцепился с Брандо, камера работала. Ее не выключали. Мы это отпечатали, и я видел, как все было. Ты был прав. Ты все сделал правильно. Ты стал первым человеком в Голливуде, который дал ему по яйцам и остановил его. Иди домой».

Я спросил: «Меня увольняют?» — «Нет, иди домой, отдыхай, в понедельник начнем снимать. Мы разобрались с Брандо».

Рассказывая это, я ни в коем случае не хочу бравировать. Я хочу, чтобы ты понял: самое главное для меня — это моя честь. Мое достоинство. Это гораздо важнее денег. Важнее всего. Чтобы, прожив жизнь, я мог сказать: я не позволял себя унижать. Не позволял вытирать о себя ноги. Вот и все. Жить без чести и достоинства невозможно. Я говорил об этом много раз. Актеры меня не очень-то любят. Потому, что я всегда говорю то, что думаю. Например, я с Мадонной встретился в Нью-Йорке и сказал ей: «Ты совершенно не важная персона». — «Но я же Мадонна». — «А я — Ричард Харрис. И оба мы совершенно не важны». — «Почему?» — «Ты думаешь, когда мы умрем, весь мир умрет от скорби? Да сколько бы ты ни надувалась, нас будут помнить каких-нибудь десять минут. Три дня от силы. Бетховена будут помнить вечно. Моцарта будут помнить, Верди, художника Фрэнсиса Бэкона, Леонардо, Эйнштейна, Паскаля. А мы с тобой актеры. Мы приходим, доставляем кому-то два часа удовольствия, и все. Нас забывают через десять минут после выхода из кинотеатра. А великие люди — Джеймс Джойс, Шекспир, Сэмюэл Беккет, Чехов, Станиславский, Толстой, Достоевский. Те, о ком люди думают всю жизнь. Они в вечности будут. Некоторые режиссеры. Эйзенштейн. «Иван Грозный», «Броненосец „Потемкин“ — это значимые вещи для меня. А мы...» Она была вне себя. «Черт! Что такое он несет! Мы суперзвезды!» Нет. Совсем нет. Мы совершенно незначимые люди. Тот, кто откроет исцеление от рака, — тот будет великий. Но не мы. Если бы я мог эту мысль внушить молодым актерам, чтобы они стали попроще, они бы лучше понимали человеческую природу и играли бы гораздо лучше. Ван Гог при жизни ни одной картины не продал, он думал, что он совершенно ничтожен, и умер от этого. А теперь его «Подсолнухи» продают за восемьдесят миллионов долларов. Теперь он гораздо важнее Мадонны, Марлона Брандо или Ричарда Харриса. Потому что он оставил что-то вечное. Оставил свою душу. Мы душу не оставляем.

Из: Искусство кино

1166
Получайте новые материалы по эл. почте:
Подпишитесь на наши группы